Журнал издаётся при содействии Ассоциации русскоязычных журналистов Израиля ( IARJ )

Игорь Губерман. О себе.

0

Игорь Губерман – биография, фото, спектакли. Музыкант, актер
afisha.ru

Игорь Губерман

Наша жизнь – трагедия, это знает каждый, поскольку каждому известен
финал этой пьесы. Но что она еще и комедия, понимает не любой из ее
участников. Мне повезло: я ощущаю оба эти жанра.

Дед мой по матери был купцом первой гильдии – торговал то ли зерном,
то ли лесом, жил в Царицыне, но в одночасье был изгнан из города и
разорился. Есть две истории на этот счет. Первая о том, что он за
слово «жид» ударил по лицу какого-то важного городского чиновника. А
вторая, что дед, жуткий бабник, дружил с губернатором и одновременно
ухлестывал за его женой, причем не без успеха. Разорившись, дед
продолжал жить очень весело.

О своих корнях, как абсолютное большинство советских людей, я знаю
крайне мало – тогда не принято было интересоваться генеалогией. Мы
жили как Иваны, не помнящие родства. Хотя это сочетание – Иван, не
помнящий деда Абрама – довольно странное.

Папа – инженер-экономист, на всю жизнь испуганный 37-м годом,очень
боялся моих гуманитарных замашек, поэтому настоял, чтобы я получил
полезную профессию и стал инженером. Мама окончила консерваторию и
юридический. Она всю жизнь посвятила семье и, кажется мне, прожила не
свою судьбу.

В каждой семье должен быть один приличный и умный человек. У нас это
мой старший брат Давид. Он внесен в Книгу рекордов Гиннесса за то, что
пробурил самую глубокую в мире скважину на Кольском полуострове. Он
отдал этому делу 35 лет жизни и все здоровье. Если к этому добавить,
что все это делалось на советском оборудовании, то он совершил
подлинный геологический подвиг.

Из стандартных вопросов, которые мне задают журналисты: почему я пишу
слово «говно» через «а». Это мой вклад в русский язык.

Бабушка мне часто повторяла: «Гаринька, каждое твое слово – лишнее».

Меня, тихого мальчика из интеллигентной еврейской семьи, все мое
детство и юность часто и крепко били сверстники. И я этим людям очень
признателен – благодаря этому я вырос здоровым мужиком и знаю, что
побои – это не страшно. Потом, когда сел в тюрьму, когда был в лагере
и в ссылке, я совершенно спокойно относился к ситуации. Запаха страха,
который точно существует, от меня никогда не исходило.

Приятно приплести к своей биографии звучное имя. Так, Петр Рутенберг,
один из основателей государства Израиль, а до этого эсер-боевик, был
моим двоюродным дедушкой. Именно он организовал исторический разговор
с попом Гапоном, которого потом повесили рабочие и о котором написано
в каждом учебнике по истории. Говорят, он любил повторять: только не
забывайте мое прошлое. В его устах это звучало угрожающе.

Все мое сознательное детство пришлось на послевоенные годы. Это было
чрезвычайно голодное время. Я до сих пор помню 4 тарелочки, на которых
лежали 4 маленькие порции хлеба – ежедневный паек.

Молодость должна быть бурной. Если это не так, человека просто жаль.

В отношении женщин в юности я был практически всеяден. Это отчетливо
видно по стишкам. Главным критерием красоты являлась худоба, а идеалом
– Фанера Милосская. В те годы я напоминал себе бычка, который вырвался
на свободу из загона. Мне как-то написали записку: Игорь Миронович, у
вас действительно было много женщин или это только на бумаге? Могу
сказать, это еще и воображение.

Первые любови у меня были все несчастные. В девятом классе влюбился в
девочку с красивым именем Стэлла. А она отдала предпочтение студенту
педагогического института. Как я его ненавидел! Потом я полюбил
однокурсницу. Но на ней женился мой товарищ. Я страдал. Но прошло пять
лет, и я понял – какое это счастье, что на ней женился он, а не я!

У нас, старичков, очень плохо с памятью. Особенно когда мы не хотим вспоминать.

Когда я переживал личную трагедию, становился невыносим:жаловался
друзьям, курил одну сигарету за другой, крепко выпивал, писал стишки.
Эти способы помогают и сейчас. Когда же проверенные способы не
действуют, просто терплю, как ежик, на которого наступил слон.

С Татой нас познакомила общая приятельница, и очень быстро все
сложилось просто замечательно. Поэтому у нас между де-факто, когда это
произошло, и де-юре, когда мы расписались, промежуток всего год. Жена
замечательно говорит: де-факто – это твой праздник, а де-юре – мой.

Всегда полагал, что женитьба – это чудовищное ограничение свободы. И
не ошибся. Но мы все когда-то лезем в добровольное рабство. Когда
желание сильно, мужчина слепнет.

Я нашел причину удачного брака: год рождения моей жены это размер моей
обуви, а год рождения мой – это размер обуви Тани. 43 и 36.

На собственную свадьбу я опоздал на 40 минут – за три дня до этого
события был в командировке, где у меня украли паспорт. Я решил
попросить помощи у начальника отделения милиции, объяснил ему, в чем
дело, и получил совет подарить паспортистке коробку конфет, и она
сделает все, что нужно. Видимо, коробка была гораздо меньше, чем
ожидания дамы, и она выразила свое недовольство вот каким образом –
имя мое, фамилия и все сведения были написаны очень маленькими
буковками, зато слово «еврей» – очень крупно. Паспорт этот много лет
был предметом моей гордости.

Детей я не воспитывал. Я просто приходил и честно забирал их из
роддома. Всем остальным занималась жена.

Малышка Танька была окружена невероятной любовью. Гуляла она в
картонном ящике из-под радиоприемника, который мы выставляли на
подоконник первого этажа. Однажды старушка-стоматолог, которая очень
любила нашу семью, не выдержала и решила вмешаться: «Как же вы не
боитесь так класть Таню, ее ведь могут украсть!» Я ее успокоил: «Вера
Абрамовна, лишь бы вторую не подложили!» Старушка перестала со мной
здороваться.

В Москве жил замечательный человек – Леонид Ефимович Пинский, он был
литературовед, филолог, читал лекции в московском университете. В
каком-то смысле он был моим Державиным. Однажды он увидел подборку
моих стихов, стал их хвалить. Длилось это блаженство минуты 2–3. Я
потерял бдительность, расслабился и решил поделиться радостью: «Леонид
Ефимович, а у меня еще вчера сын родился». Он положил стишки, обнял
меня и сказал: «Вот это настоящее бессмертие, а не то г…о, которое вы
пишете».

О наших детей вдребезги разбивались самые различные педагогические
приемы – Таня и Эмиль очень быстро отучили меня давать им советы.

Однажды жена поручила мне следить из окна за гуляющей во дворе
Танькой, а сама пошла в музей на работу. Позвонив, она уточнила, как
там дочь. Я заверил ее, что каждую минуту выглядываю в окно – Танька
играет в песочнице в своем красном пальтишке. Жена воскликнула в
ужасе: «Таня свое красное пальтишко износила уже год назад, она гуляет
в голубом! Я срочно выезжаю!»

Я не боюсь абсолютно ничего и никого, кроме слез моей жены.

Мне повезло, что я набрел на идею четверостиший. До этого я писал
длинные и печальные стихи. Однажды я их все утопил в помойном ведре, о
чем не жалею.

Перед арестом я вел себя как полный идиот, напрочь забывший все
предосторожности. Я всей своей тогдашней жизнью был обречен на тюрьму.
13 августа 1979 года меня вызвали повесткой как свидетеля, вернулся я
ровно через пять лет. С тех пор каждый год 13 августа устраиваю дома
огромную пьянку для друзей.

Моя теща, писательница Лидия Либединская, была совершенно
необыкновенным человеком. Мы с ней очень дружили и любили друг друга.
Каждый год 7 января она устраивала в своей квартире детскую елку, на
которую приходило человек 20 детей и человек 30 родителей – взрослым
елка была еще интереснее, чем детям. До сих пор помню случай, когда
приехал папа без ребенка и сказал: мальчика наказали, но я этот
праздник пропустить не мог. Дедом Морозом регулярно был я, а когда
меня посадили, по приказу тещи этот персонаж был отменен: детям дарили
подарки и говорили, что Дед Мороз сейчас далеко, в холодных местах, он
шлет приветы, подарки и скоро появится.

После пересыльной тюрьмы Челябинска я оказался с зэком, много лет уже
отсидевшим. Он меня предупредил: Если ты не перестанешь говорить
«спасибо» и «пожалуйста», то ты просто до лагеря не доедешь. Я тогда
засмеялся, а потом отчетливо понял – началась совершенно новая жизнь.

 

Фото: stuki-druki.com

Тюрьмы отличаются друг от друга приблизительно так же, как семьи, в
которые ходишь в гости: атмосферой своей, кормежкой, всем набором
ощущений, что испытываешь, в них находясь. Навсегда я запомню тюрьму в
Загорске, расположенную в здании бывшего женского монастыря и
поражавшую могучей кладкой стен, сводчатыми потолками и страшным
режимом.

Как только меня сослали в Сибирь, жена с сыном тут же ко мне приехали.
На вокзале семилетний Милька меня обнял, словно мы только вчера
расстались и сказал: «Жалко, папа, что тебя в тюрьму посадили, по
телевизору недавно шел отличный детектив».

Лагерное начальство вольным докторам не доверяло, лечилось в лагерных
лазаретах, где сидели очень известные врачи.

Моя пожизненная гордость – сооружение на нашем огороде в Сибири нового
сортира. Более значительного в этой жизни я уже не строил ничего.

Советская власть сделала нам замечательный подарок. Ей надоели мои
стишки, и в 1988 году нас вызвали в ОВИР, где чиновница нам сказала
прекрасные слова: «Министерство внутренних дел приняло решение о вашем
выезде в Израиль».

Когда мы жили в Сибири, мой товарищ привез мне в подарок с Чукотки
моржовый хер весьма внушительных размеров. Сначала я хотел его
повесить в спальне, но Тата справедливо заметила, что делать этого не
нужно – у меня появится комплекс неполноценности. И мы украсили им
кухню. Перед отъездом в Израиль я, задумчиво посмотрев на хер, спросил
жену: «Татик, как ты думаешь, а в Израиль нам его позволят вывезти?»
На что услышал: «Да ты хотя бы свой вывези»! Очередность мы соблюли.
Девушка на таможне заявила, что хер моржа – достояние культуры. Я ей
говорю: «Ласточка, это же не по части культуры». Она покраснела, но
была непреклонна. Пришлось спрятать «достояние» между больших палок
копченой колбасы.

Я уехал в Израиль, чтобы прожить вторую жизнь.

Я несвободен от огромного количества любовей: к семье, к друзьям, к
книгам, к курению, к выпивке. В моем случае это все разновидности
наркотиков. Впрочем, как и графомания. У меня непреодолимая любовь к
покрыванию бумаги значками.

Во всей своей жизни я – главное действующее лицо.

В юности, когда я начал печататься в журнале «Знание – сила», страстно
хотел стать писателем с большой буквы «П». Но, к счастью, все быстро
прошло.

Однажды мне подарили большую старинную монету 1836 года. Я удивлялся
ее величине, а потом понял – она юбилейная, так как выпущена в честь
столетия, которое оставалось до дня моего рождения…

Вера в жизнь после смерти – одна из иллюзий. Хорошо, если бы это было,
но у меня нет никаких естественнонаучных оснований, чтобы так думать.
Мне кажется, это все придумано человеком, чтобы не терзаться страхами,
которые сопутствуют нам всю жизнь.

Память – это дикого размера мусорная куча.

Мне есть чем похвалиться – я запросто достаю языком до кончика носа.

На «блошиных рынках» разных стран, где торгуют всяким мусором, я
нахожу предметы моей страсти – фигурки из дерева, металла, керамики,
колокольчики, кораблики, чайники, кадильницы. Выбираю спонтанно – вижу
какую-то мелочь и понимаю: я хочу с ней жить.

Жить бывает очень тяжко, поэтому в себе ценю беспечность.

В старости я еще очень многое могу, но уже почти ничего не хочу – вот
первый несомненный плюс.

Кто-то замечательно заметил однажды: желудок – это орган наслаждения,
который изменяет нам последним. На склоне лет у каждого то лицо,
которое он заслужил.

Спасая писательницу Дину Рубину от вредного для ее легких табачного
дыма, я говорю на ушко желающему покурить: Дина от дыма моментально
беременеет. Если кто-то все же машинально закуривает, то быстро
спохватывается и гасит сигарету. А лицо у него такое становится, как
будто он уже подсчитывает алименты.

Я плаксив и сентиментален. Смотрел «Графа Монте-Кристо» восемь раз, из
которых пять последних раз – в надежде, что уже не зарыдаю. Обычно чем
сентиментальнее и пошлее кинофильм, тем быстрее у меня намокают глаза.

Моя любовь к ярким и коротким жизненным историям довела меня до
собирания эпитафий. Лаконичные надписи на могилах убеждают меня в том,
что все мы на самом деле – персонажи анекдотов для кого-то,
наблюдающего нас со стороны.

Печалиться по поводу количества прожитых лет довольно глупо – если эти
годы перевести на деньги, то получится смехотворно мало.

Водку пил я однажды с Юрием Гагариным. До сих пор перед глазами стоит
этот несчастный, быстро спившийся, обреченный, как подопытные кролики,
но уцелевший в космосе и полностью сломавшийся от славы человек.

Мы бессильны перед временем, в котором живем, и если появляется вдруг
в истории Ленин, Сталин или Гитлер, это означает, что созрело массовое
сознание для его триумфа. И тогда с отдельным человеком можно сделать
что угодно.

К людям я хорошо отношусь. Особенно когда вижу только тех, кого хочу.

Судьбе надо помогать, особенно на перекрестках.

Гриша Горин говорил: смерть боится, когда над ней смеются.

Абрам Хайям – так меня назвал покойный драматург Алексей Файко, и я
ему за это очень благодарен.

Чуть-чуть приврать – не грех, это весьма полезно для душевного здоровья.

Согласен с древним греком, который сказал: старость – это убыль одушевленности.
У любого мелкого благородства есть оборотная сторона – самому себе
становится приятно. Большинство добрых дел совершаются из этого
побуждения.

Фляжку с виски я всегда вожу с собой.

Жена уверена, что мне мешает жить курение. А я уверен, что помогает.

В воздухе сегодняшней российской жизни бурлят всего два мотива –
выжить и быстрее разбогатеть (при этом выжив).

Однажды был в гостях у коллекционера камней. Я равнодушно смотрел на
его собрание минералов, пока он не сунул мне в руку черный кристалл
размером с куриное яйцо: «Вам это будет интересно, это осколок накипи
внутри печной трубы. Мне его привезли из Освенцима». Я долго не мог
выпустить из рук этот кошмарный сгусток.

Зло из памяти уходит, словно шлаки.

К одному писателю пришел маляр, чтобы оговорить детали ремонта. Увидел
книжные шкафы и сказал: я уже давно заметил – если в доме много книг,
то люди там живут хорошие. Уточнив подробности ремонта, он взял
большой аванс и не вернулся.

Вкус и совесть очень сужают круг различных удовольствий.

Беспорядочное чтение похоже на случайные постельные связи – тоже
ничего не остается в памяти. Однако если уж что-то остается, то
врезается прочно и надолго.

Мужчин соблазнить легко, нужна только смекалка в поисках отмычки к
сердцу. Рассказывали мне о мужике, который в женщинах ценил
грамотность. Он говорил: «Ты понимаешь, мы выпили вина, она готова
лечь в постель, а тут я даю ей бумагу и карандаш и прошу написать
слово «фейерверк». Если не напишет правильно, все желание тут же
исчезает».

Мой приятель работал в лаборатории, занимавшейся противоядиями.
Однажды я увидел, как он скармливал змеям живых мышей. Сначала он
мышку бил о каменный пол, и только потом кидал змеям. Я отошел
подальше, но все равно слышал: шмяк, шмяк. Потом он мне объяснил – это
акт милосердия: он таким образом мышей от мучений спасает. Я ушел
потрясенный. Мне стало ясно – творец довольно часто поступает с нами
так же, но мы этого не понимаем.

После концерта заново пересматриваю все записки. Похвала особенно
приятна: «Мне кажется, что писатель – это не профессия, а ваша половая
ориентация».

Безалаберным, беспечным и легкомысленным я был всегда. Я никому не
рекомендую такой образ жизни, но к 70 годам убедился, что именно так
нужно жить. Только разгильдяи и шуты гороховые составляют радость
человечества.

Иллюстрация: Игорь Губерман: «…Мне легко прощают всё неприличное и пошлое»: Культура: Облгазета

oblgazeta.ru

https://proza.ru/2015/07/16/1076

Прислал проф. Г.Нисенбойм.

Поделиться.

Об авторе

Наука и Жизнь Израиля

Прокомментировать

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.